Воспоминания о войне. Жизнь под оккупацией. Волосовский район

 

   Воспоминания. Жизнь под оккупацией. Волосово Жизнь под оккупацией, тема, странным образом, замалчиваемая. Казалось бы, живы очевидцы, осталось расспросить и сохранить, времени осталось мало. Профессиональных журналистов тема не интересует. Интересно, почему?

    Жизнью под оккупацией интересоваться то-ли не выгодно, то-ли небезопасно для карьеры. Не интересно, что рассказывают люди, сравнивая жизнь под коммунистами и под нацистами. Принято пользоваться советскими штампами.

    Между тем, совсем недавно, при поступлении в любой ВУЗ, абитуриентом  заполнялась анкета в которой были обязательные пункты: - были ли вы под оккупацией?, - были ли ваши родственники под оккупацией? Если да, на человеке ставился штамп о неблагонадежности. При том, что пол страны было "под оккупацией", почти вся Европейская часть.

 

    Воспоминания Тамары Адамовна Лукк (Эльяс). (О первых днях войны, о жизни в оккупации)


    В 1941 году ей было 8 лет. Жила в деревне Пежевицы. Язык на котором говорили в деревне и в семье - финский. Мать русская, отец эстонец.
 

    Вопрос:
    Какой была ваша семья, где находились, что вы помните о первых днях войны, о появлении в ваших краях немцев, о бытовых условиях, медобслуживании, школах, праздниках. Расскажите любое, что вспомните.
    Ответ:
    Впервые о начале войны услышала 22 июня, мы с мамой шли из церкви, это была Троица.
    Известия о происходящем приходили скудные. В деревне был лишь один радиоприемник (частный), репродуктора на столбе не было, политикой не интересовались, жили как жили. Взрослых мужчин из деревни в армию, на тот момент, не мобилизовали, они прошли финскую войну, а на войну с Германией их по каким то причина не забирали, - ни финнов, ни эстонцев. Родного брата, который по паспорту эстонец (у нас все русские, один он эстонец) взяли на строительство аэродрома. И только от туда, позднее, в действующую армию. Отец находился в заключении  в районе Лемболово. Арестован он был за растрату госимущества. Будучи лесным обходчиком, он выписал 10 кубов леса на колхозные нужды по какой-то большой необходимости для колхоза, за что и пострадал. С началом войны из заключения был направлен на передовую. Это все, что мы о нем знаем. Пропал без вести. В семье было семь детей.
    Когда отчетливо стала слышна канонада и стрельба (в Коноховицах были бои, примерно за 8 км от деревни), мужчины отправили нас в лес. Это было 16 августа 1941 года. До того состоялась частичная эвакуация населения в сторону Ленинграда, но эвакуировали только скот и управленцев (директора, агрономы, госслужащие). Простые люди оставались где жили.
    Перед появлением немцев жители ушли в ближайший лес (половина в одну сторону от дороги, вторая в другую). У нас в лесу был небольшой  хутор и мы ушли к нему. Там был сарай большой и большая яма (курус, как называли), устланная соломой. Лежим на дне куруса и слышим как с воем пролетают снаряды. Провели мы там пару дней. Старшим сестрам было 16, 18 и 20 лет, соответственно, и они утром ходили в деревню, доили корову, приносили молоко и хлеб. Через два дня немцы распорядились - всем выйти из леса, иначе будут простреливать. Мы вернулись домой.
    Тех, первых, немцев, которых  увидели называли "барскими сынами", вероятно, потому, что все они были либо на мотоциклах, либо на машинах, пеших не видели никого. Особенно запомнилось, что они много фотографировали. Думаю, хроники эти сохранились.
    С этого момента началась жизнь при немцах. У нас в деревне было три дома, где хозяева с русской фамилией Ивановы - к ним немцы не заселялись. Мы тоже считались русскими, несмотря на фамилию Эльяс. И к нам не заселялись. Сказать, чтобы немцы нас обирали не могу, но, временами скотину брали. Мы держали по 12-13 овец, но немцы баранину не очень хотели, в основном говядину и свинину. Однажды пришли к нам отнимать поросенка, сестра старшая вцепилась в руку и не отдает, они уже стрелять хотят, она не отпускает. Не взяли.
    Через какое-то время немцев в деревне не осталось, но комендатура была. Буквально с первых дней избрали старосту. Им стал Калкин, дядя Матвей. Очень хороший мужчина. После войны его забрали. Тогда по 25 лет давали. Больше мы его не видели. Но человек он был очень хороший.
    Старшую сестру направили работать в Терпилицы на молочный завод в принудительном порядке. Немцы организовывали все быстро и основательно, в том числе и молочный завод на котором делали даже масло в большом количестве.
    В наших Пежевицах никого не расстреливали, никого не вешали и не было ни от кого ... жалоб. Партизан мы не видели. Но о репрессиях со стороны немцев по отношению к семьям, чьи родственники находились в Красной армии, слышала. В частности, в деревне моего будущего мужа, в Тарасине, начали преследовать, даже вешать, тех у кого дети были в Красной армии. Там жил мой будущий муж. В их семье (эстонской) тоже были два брата: Альберт в армии, Петя, еще молодой, на военном заводе в Челябинске. Потому вся семья из Тарасина уехала (еще деревня была жива и цела). Ночью запрягли лошадь и уехали, оставив собаку, что было очень больно. Собаку оставили, чтобы создать видимость  присутствия людей в доме. Успели за ночь доехать до Молосковиц, и дальше в Эстонию. Это было сразу после прихода немцев, в 41-ом году.
    Через какое то время в нашей деревне появились австрийцы. У нас квартировали четыре человека, на втором этаже жили. Это были обычные крепкие мужчины - крестьяне. Общались с ними на ломаном немецком. Сестра в школе учила два года немецкий язык и могла как-то объясниться, а я, поскольку была еще маленькая, хватала на лету, научилась понимать очень хорошо и была уже переводчица бабушкам. Объем слов не был велик: яйца, курица, конфеты. В основном речь шла об обмене одного на другое.
    Не скажу, чтобы голодали, но и не разъедались. Берегли пшеницу и ячмень до весны, потому в основном щавель, грибы и ягоды. Бывало, австрийцы овса принесут, у немецких лошадей украденного. Не любили австрийцы немцев.
    Магазинов не было, медобслуживания не было. Колдунов или знахарей у нас тоже не было. Мама умела лечить заговорами некоторые болезни, например: ангину, мастит, ночницу (когда дети не спят),  грыжу (и пупковую, и паховую), другие, теперь не вспомню.
    Как только немец занял наш район, школы открылись сразу; заняли в августе, а в сентябре уже были школы. И в нашей деревне была, куда ходили дети из трех деревень. Обучение было на финском языке. Точно помню, что было "Божье слово" раз в неделю. Еще была "воскресная школа" при немцах. Туда тоже ходила. Кроме арифметики, там преподавали настоящий русский язык и письменность.
    В 41-ом весь колхозный урожай собрали. Раздали хлеб "по едокам" в сентябре-октябре. Землю разделили. Всем вернули свои хутора, у кого они раньше были. И нам досталось место с множеством старинных курганов. Их распахали тракторами и заровняли в дальнейшем, уже после 1954 года.
    Праздники праздновали - и Пасху и Рождество. Причем, русские и финны праздновали  в одни дни (по Юлианскому календарю), а эстонцы по Григорианскому. Церкви были в Большой Вруде, в Ославье и в Волосово. Мы ходили в Ославье. (Она сгорела, значительно позднее.)
    В ноябре 1943 года нас насильно, не спрашивая, немец решил отвезти в свой тыл. Финнов в Финляндию, эстонцев в Эстонию, русских в Латвию. Оставлены были только те, кто обслуживал железную дорогу.
    У нас, как у семьи смешанной,  был выбор - либо в Латвию, либо в Эстонию. Мама решила в Эстонию, потому, как ближе возвращаться. В том, что наши вернутся она не сомневалась. Для нас, жителей деревни, своими были русские, симпатий к немцам не помню. Очень у многих мужчины погибли в финскую войну.
    В Финляндию (финнов) отправляли со станции Вруда, эстонцев (нас) грузили в Кикерино. В телячьи вагоны, подстилка из сена, чугунка, но разрешили многое с собой взять: у нас была корова с собой, лошадь, даже куры, зерно, мука. В этом же составе были отдельные вагоны для животных. Везли долго, двое-трое суток, отгоняя поезд в сторону для пропуска эшелонов. Нас не разбомбили. Выгрузили  на станции Тапа. Там находился сортировочный лагерь с длинными бараками, обнесенными колючей проволокой. Мы находились в нем как, в своего рода, карантине на время пока эстонцы отбирали себе людей. К "хозяевам" мы не попали, потому, что у нас было трое иждивенцев - я и два брата, а взрослыми были только две сестры. Потому, мы в лагере прожили дольше других. Рядом с нами находилась деревня Пыдрангу-Мыз. В ней сельскохозяйственное предприятие, типа наших совхозов. Это было большое хозяйство с огромными зерновыми полями, с развитым овощеводством. Чего там только не было: капуста всех цветов (впервые там увидела кольраби), парники огромные, хорошее большое хозяйство. Двух сестер и одного брата (старших детей) взяли туда на работу, предоставили жилплощадь. Среди работников было много русских, комендант австриец, не любивший немцев, как потом выяснилось.
    Я и брат остались с мамой. Корову у нас отняли. Старшая сестра отчаянно противилась отбору коровы, за что была посажена на сутки в бункер. В дальнейшем она еще раз оказалась в бункере за то, что отпустила на пять минут раньше с работы девчонок своей бригады, при немецком порядке такое не прощалось. Через некоторое время нас взяла к себе жить небогатая эстонская семья, на условии, что мы отдаем им лошадь (24 декабря). Нас там прописали (мы имели паспорта, или свидетельства о рождении) и выдали продовольственные карточки. Кстати, у этой семьи сын тоже воевал в Красной армии. Общались с ними на эстонском. Мама хорошо его знала, ну и нам пришлось быстро научиться. Голодно не было. Кроме всего, была возможность подработать в выходные дни (выходные там настоящие были) на работах для частных хозяйств (покос, уборка картофеля, сушка сена). Рассчитывались салом, картошкой, а главное хорошо кормили работников. Первые блюда были не приняты, в основном картошка и мясо, картошка и мясо; и сладкое, и молоко и белый хлеб пекли.
    Весной нам разрешили забрать нашу вконец оголодавшую корову. Расстояние в три километра до хутора мы ее сутки с мамой вели: покормим - тихонько, покормим - тихонько.
    В 44-ом году, после освобождения, нам разрешили вернуться. Опять сформировался поезд, на котором мы поехали обратно с той же коровой и даже с остатками зерна, с которым уезжали. Выгрузили нас в Волосово. Это был октябрь. Пошли к дому, с коровой, в родную деревню.  Наша корова, столько пережившая, под бомбежку попадавшая (у нее один сосок был прострелен) родной дом узнала и прямиком к нему направилась. Ее звали Эллю. Но в дом нас не пустили. Вся деревня была занята переселенцами с Нарвы. Они были русскими. Каким образом и кем русские из Нарвы были переселены в Пежевицы не знаю. Знаю только, что люди были хорошие и наш дом содержали очень чисто. Но попасть в него мы не могли, поскольку занят. Пришлось нам жить какое-то время в Горках у хозяина-матюгальщика. У нас оставалось зерно и мука, которые привезли с собой, не много но было и зиму мы пережили. Я сразу пошла в школу, во второй класс.

Вопрос: А кто таскал эти мешки с мукой-зерном до поезда и обратно?
Ответ:  А, на что и были девки? Это теперь нельзя поднять три кило, а мы приподнимали.

Вопрос: А вы получали компенсацию от Германии за насильственное переселение, уже в наше время?
Ответ:  Получала. И хорошую. Но доказать было нелегко, несмотря на сохранившиеся документы. Эстонцы не хотели давать подтверждение долго.

Записано в апреле 2012 года.

       Воспоминания Галины Ивановны Голдованской (Столяровой), жительницы Пскова. (Под оккупацией).

     1941-ый год ! Мне не было ещё и 6 лет, когда началась война, а некоторые моменты  помню ярко. Но прежде всего я хочу сказать о том, о чём позднее слышала от своих близких. Радио, громкоговорители на все лады утверждали, что враг далеко, надо сохранять спокойствие. Оставление своих рабочих мест будет расцениваться как саботаж, как распространение паники. По законам военного времени за это будет судить военный трибунал.
       (После войны оказалось, что этих радиопередач и угроз трибуналом как будто и не было. Об этом умалчивали. Но даже в 2011г., когда вспоминали 70-летие начала войны, в официальной печати об этом молчали. Иногда просто врали. Например, писали, что удалось эвакуировать больницы. Мой отец утверждал, что в областной больнице и в лазарете у 7-ой школы было  полно наших раненых солдат и офицеров. Он был очень хорошо знаком с врачами: Овсянкиной, Колобовым, Горицким, Рубцовой. Они, как могли, старались помочь раненым, пленным. Иногда спасали, рисковали своей жизнью. В начале 44-ого года Александра Ивановна Рубцова погибла в ГЕСТАПО. Мой отец незадолго до смерти вспоминал о ней:
      «Шурочка понимала, что была между двух огней.  Предчувствовала свою страшную гибель и короткую жизнь любимой Коти, поэтому баловала её, как могла. Интересно, есть ли где-нибудь в больнице хоть маленькая дощечка Памяти Шурочки. Наверно, нет. Она спасала пленных, раненых, но «патриоты» Отечества не простят, что она лечила немецких солдат и офицеров».   В Псковском   биографическом словаре 2002 г. для врача Рубцовой А. И. места тоже не нашлось.  Знаю, что в «Новостях Пскова»   за 10 июля 1998 г. есть статья «Детский врач Александра Ивановна Рубцова».
      То, что наши солдаты были брошены, можно подтвердить и др. воспоминаниями.
      Однажды после муз. занятий мы с Ниной Петровной Ольховской (Ольховой) вспоминали войну. Она и говорит, что к приходу немцев военный госпиталь и областная больница были полностью  забиты нашими ранеными солдатами. Они были оставлены, брошены вместе с врачами и всем остальным медперсоналом. Об этом ей рассказывала Елена Петровна Савченко, которая работала на Бирже труда. С ней работала и учительница музыки Мария Евгеньевна Барбашинова. Обе они немецкого происхождения, прекрасно знали немецкий язык. Многим они помогали, спасали.
       В газете «Псковская губерния» есть рассказ Раисы Павловны Кузиной о том, как ей, 15-летней девочкой, пришлось работать в лазарете для советских военнопленных. Их судьба ужасна. Многие старые люди говорили, что драпали только партийные шишки со своими семьями, а Псков вместе с ранеными солдатами и офицерами  был брошен и превратился в город мёртвых, где в концлагерях погибло около 300 тысяч человек. По некоторым данным  считают уже только 250 тыс.  До войны в Пскове было 65 тыс.
       Итак, первые дни войны
      Однажды в нашей коммунальной кухне оказались солдаты. Они раздевались до пояса и быстро плескались водой из-под крана, некоторые были босые. Женщины давали хлеб, ещё что-то, а они торопились. На лицах взрослых была растерянность, недоумение: враг далеко, а в ответ слышали, что враг уже на пятки наступает. Бабушка вспоминала, что я смотрела на пятки.
      Наш дом и соседние дома подверглись бомбёжке в числе первых.
      Спасались мы в подвалах соседних домов или лютеранской кирхи. После очередного налёта было трудно поверить, что дома больше нет, остались развалины и на развалинах пожар. Несколько семей решило пробраться к  реке Пскове в рыбоконсервный завод, где были хорошие подвалы. Помню, шли по Октябрьской ул. Стояла жаркая погода, а от горящих домов было нестерпимо жарко. Я шла пешком, а взрослые несли жалкие пожитки.
      Никогда не забуду, как к людям  жались животные: кошки, собаки. Потом появилась лошадь. 8 июля наступила в городе необыкновенная тишина, а 9 июля  в город вошли немцы. Группа немцев пришла и на двор рыбоконсервного завода. С автоматами наперевес, расстегнутые рубашки, закатаны рукава. Они что-то требовали по-немецки. Моя тётя Люба сказала, что они просят воды. Принесли ведро воды. Немцы опять загоготали. Оказалось, они просят нас испить воды. Наверно, боялись отравы. Пришлось пить и взрослым и детям. Потом заулыбались. А  сидя у своего узла, умер дедушкин знакомый Зимарёв. Он всё думал о сыне, который неделю назад ушёл на фронт. Сердце не выдержало. Дедушка и отец стали просить у немцев разрешения похоронить на кладбище, за речкой. Немцы дали  какой-то документ на случай встречи с патрулём.
      Началась  оккупация.
      Уже первые дни потрясли  псковичей  страшным событием. Был убит немецкий солдат, а в городе уже висели предупреждения, что за убитого солдата будут  расстреляны 10 первых попавшихся. На площади Ленина было врыто 10 столбов. Согнали народ с базара и  с улиц и  расстреляли 10 чел. Об этом часто упоминают в  печати.
      Вначале мы жили на ул. Гитлера (звучит!).
      Однажды ворвались  немцы, стали трясти наши пожитки, тыкать пистолетами и  автоматом отцу в голову, в грудь. Оказывается, в сарае были найдены старые гимнастёрки НКВД и имя отца было похоже на имя  прежнего жильца. Я с соседкой стояла в кухне и видела весь этот ужас. Мне казалось, что сейчас будут стрелять, убьют. Я потеряла сознание. Отца увели.
      В 2011г. мне удалось прочитать личное дело отца, но это особая история.
      Но из этого дела я знаю, что его 15 января 1942г. арестовало ГЕСТАПО, а точнее Эстонская полиция безопасности. Эстонцы были хуже немцев. 4 дня  избивали палками, затем тюрьма, тиф, 12 дней в больнице, лечили русские врачи. Потом концлагерь Моглино. 5 октября освободили.
       Моглино тогда называлось фильтрационным лагерем, который должны были пройти все взрослые мужчины. Прошёл эту фильтрацию  и мой дедушка Егоров Павел Егорович (1890—1958г.) Он рассказывал, что там  систематически расстреливали. Вначале всех выстраивали. По рядам шли немцы с молодой женщиной в чёрных очках (эта женщина упоминается и другими). Она указывала рукой на человека,  и он был обречён. Дедушка предполагал, что она работала до войны в Доме Советов и знала коммунистов. После  расстрела посылали кого-нибудь мыть стену (немцы народ аккуратный). Кормили очень плохо. Дедушка вернулся истощенный,   с опухшими ногами. И мне было странно, почему бабушка даёт ему только по полстаканчика жиденькой каши или киселя и то по часам. (Уже после войны бабушка как-то сказала, что спастись от смерти в Моглимо многим помог Георгий Пиляцкий, но это другая история).
       На улице Гитлера запомнился и такой случай. Рядом с нашим домом был маленький домик с красильной мастерской. Соседи видели, как с вечера туда зашёл пьяненький немец. А ночью красильня загорелась, дым так и валил.
       Вспомнили о немце. Что делать? Как быть? Наконец мама с кем-то кинулись в этот дом  и вытащили немца. Боялись, что он начнёт стрелять. Когда он понял, что его спасли, подарил маме маленький, со спичечный коробок толстенький  немецко-русский словарик.  
       Потом мы жили рядом с Гельдтовой баней на Милицейской улице. Отец заведовал этой баней.  
       Осенью 1943г. я пошла в школу во 2-ой класс, потому что уже хорошо читала и считала. В классе было человек 10-15. Приходила учительница в строгом длинном платье и вешала на доску какую-нибудь картину на библейские темы. Мы обязательно читали «Отче наш», потом она рассказывала что-нибудь на библейскую тему. После этого шли обычные уроки: чтение, письмо, арифметика, рисование. Были выданы учебники. Много учили стихов наизусть. Но после войны дедушка уничтожил  учебник по арифметике и обложку учебника по чтению и русскому языку. Там была какая-то крамола, он опасался. Например, была поговорка, недопустимая в советской школе: «Колхозное поле- голодная доля, своя земля- сыта семья».
       Но уже в декабре началось что-то тревожное, бывали авианалёты, в школу уже не ходила. Но мне никогда не забыть, да и любому псковичу 19 февраля 1944года. Мама понесла бабушке с дедушкой хлеб (или пошла за хлебом), папа на работе, а я одна дома. Было часов 5 вечера. И начался налёт—страшнейшая бомбёжка.  Всё дрожало, сверкало, зажигательные фугаски освещали, как днём. Прибежал отец, схватил меня подмышку и в два прыжка оказался на первом этаже, потом в подвал бани, где было уже много народа. Все сидели, тесно прижавшись друг к другу. Когда был вой или свист бомбы, все клонились и клонились друг к другу или к земле. Когда слышался взрыв, все облегчённо вздыхали—пронесло. И это было бесконечно, всю ночь. Отец куда-то убегал. Потом прибежал и попросил троих мужчин  оказать помощь раненым. Окна в бане выбило с рамами: есть раненые и от осколков и от стёкол. Только утром закончился этот кошмар. Прибежала мама, она всю ночь рвалась домой, но бабушка с дедушкой её не пустили, считая, что в такую бомбёжку верная гибель. Многие  говорили,  что так бомбить Псков было жестоко, ведь немцы уже в декабре готовились к отступлению. Через день или два после этой бомбёжки,  на лошади, запряжённой в сани, с другими семьями мы покинули Псков. А немцы эвакуировали всё, что могли и население тоже.
        Помню, как мы остановились у Мирожского монастыря. Все смотрели на оставленный Псков. У бабушки по щекам текли слёзы.
       Первая остановка Бабьеково, и бабушка с дедушкой решают вернуться.  
       Долго прятались в землянке обрыва над Псковой, но немцы нашли, и они оказались недалеко от Либавы (Лиепая). Встреча с ними произошла  только осенью 44г.
       Наша остановка была дер, Веретья Гора Палкинского района. Нас приютили очень хорошие люди: дядя Миша, тётя Дуня. (Прокофьевы?). У них двое детей:  старшая Рая и сын лет пятнадцати Володька. Дядя Миша был рад, что у отца была лошадь. Они на лошади и дрова, и сено возили,  весной  пахали землю.
       В деревне было много немцев,  располагались то ли в здании школы, то ли  в бывшем управлении.  Но часто целой компанией бывали и у дяди Миши, потому что в большой комнате стояла фисгармония. Многие немцы играли не только на губных гармошках, но и на фисгармонии. (Второй раз я увидела фисгармонию только в 1974г. в Эстонии). Немцы умели веселиться. Устраивали скачки на лошадях: у них был целый табун. Однажды и наша кобылка помчалась в этот табун. Но один раз мы видели такую сцену.
       В саду,  развалившись на стуле, как в кресле, сидел офицер. Одна нога была высоко закинута на другую, а в руке держал хлыст. Перед ним стоял молоденький немецкий солдатик. Офицер начал командовать: лечь-встать, то замедляя команду, то ускоряя , потом  отжимание. Иногда замолкал, отбивая такт хлыстом по голенищу. Это, казалось, была бесконечная муштра. Солдат то краснел, то бледнел. Деревенские готовы были просить немца о помиловании  (русская душа).
       А вот трагикомедия.
       Немцы наловили отличной рыбы и ждали гостей из соседней деревни. Возможно, их повар был очень занят, и они попросили двух хозяек (в том числе и нашу тётю Дуню) зажарить эту рыбу. В назначенный час приходит отвечающий за стол немец пробовать рыбу. О, ужас! Рыба вычищена только от потрохов, но не от чешуи. Немец побагровел и после раздумий сказал, что если не хочет получить 25 плетей, пусть к вечеру соберёт яйца и назвал огромное количество (не помню сколько).      Наша тётя Дуня с помощниками бегала по деревне и просила яиц, но собрала. День спустя после праздника пришёл ещё под шнапсом улыбающийся немец и, хлопая Дуню по попе, весело сказал: «Дуняша, а ведь своему Мишеньке ты не сготовила бы такой рыбки. Хорошо отделалась», и снова похлопал по заду. (Он сносно говорил по-русски).
       Иногда немцы показывали фото своей семьи, детей. Им казалось, что  деревенские ребятишки похожи на их детей, и тогда они угощали их. У немцев всегда были баночки, коробочки с конфетами, с белым искусственным мёдом, и всегда был мармелад. Тогда невозможно было представить, что немцы могли где-то расстреливать ребятишек.
       (Уже после войны стало известно, как в дер. Кратково Гдовского района  немцы узнали, что в один из домов ночью заходили партизаны. Немцы вывели семью (муж, жена и небольшая девочка) и  расстреляли. Повезло самой маленькой девочке, она оказалась у соседки, осталась жива и сейчас живёт в Петербурге. Таких случаев было много на Псковской земле).       Неисповедимы пути Господни.
       А вот случай с Володькой. Ему вместе со взрослым помощником (не помню, с кем) надо было намолоть зерна (не знаю зачем). Это очень тяжёлая работа. Володька запустил руку в мясорубку довольно глубоко или она соскользнула, но в это время помощник крутанул ручку. Жуткая боль, изуродованные пальцы, кровища. Побежали за немцем-врачом. Он быстро пришёл, обработал, засыпал стрептоцидом (был ли тогда стрептоцид), перевязал с пластинками-щепочками. Потом Володька сам к нему бегал на перевязки. Пальцы были спасены.
       Иногда были налёты русских истребителей. Мы все знали их звук. При этом звуке мама хватала меня, и мы бежали за сад, где был глубокий овраг с крапивой и лопухами. И жутко было смотреть, как самолёт стремительно  кидался вниз и над самой землёй начинал строчить из пулемёта. Однажды вместе с другими ребятами недалеко от деревни в лесочке пасли коров. Началась стрельба, свистели пули, взрывались снаряды. Замычали коровы, заметались. Мы прижались к земле. Вдруг из-за кустов слышу мамин голос: «Не вставай, лежи!». В это время  что-то вертящееся  и дымящееся падает в метрах двух-трёх от ног.  Я слышу отчаянный мамин крик: «Лежи!». Снаряд не взорвался. Мама потом говорила: «Это Бог услышал мою молитву».
       Помню два весёлых праздника. Один был вскоре после нашего приезда в феврале. Мне было смешно смотреть, как взрослые дяди и тёти тащат огромные сани на высокую гору, которую предварительно готовят. Потом гурьбой  человек в 10-15 кидаются в эти сани и с хохотом и  визгом мчатся с горы. Там есть какие-то правила, условия с угощением, но я их не знаю.  
       Другой  праздник был весной  или в начале лета, когда вывозят в поле навоз. Днём обливаются водой с ног до головы, но чтобы это было невзначай. Потом собираются, поют, но многие плакали, вспоминая своих близких на фронте.
       Наступили очень тревожные времена. Немцы стали по деревням собирать молодёжь и отправлять в Германию. А потом всех подряд. Люди стали скрываться в лесах. Было понятно: войне приходит конец. В ясную погоду взрослые забирались на гору и смотрели в сторону Пскова. Видели  взрывы, пожары. Спорили: что это горит, водонапорная башня, церковь?
       Нас в лесу было 4 или 5 семей. Место было вроде удачное, между двух холмов и недалеко маленькое озёрко. Но однажды началось светопреставление. Канонада  с двух сторон: с одной стороны немцы, с другой русские. То, что там было, сейчас представить невозможно, это выглядит нереально, фантастично. Это коротко описано в моём стихотворении «Ярко помню твой первый День рожденья».
       Наконец-то встреча с нашими солдатиками. Женщины плакали и обнимали. Но скоро почувствовали, что солдатики не очень нам рады. Бывали случаи, когда вслед женщина могла услышать: «Немецкая подстилка,   шлюха»….
       Утомительная дорога до Пскова. Нам повезло, что лошадь не отобрали (у многих забрали). По дороге разбитые повозки, искорёженные грузовики, труп убитой лошади…Вот и Псков. Какое печальное зрелище.     
       Пусто. Ни одной живой души. Развалины.  Разбитые дороги. Вместо окон   пустые глазницы. Сохранившиеся стены все изрешечены пулями и снарядами. Гнетущая тишина. Мёртвый город. Потом мы встретили военного, который сказал, что лучше поселиться в доме, где есть надпись «Разминировано». Встретили небольшое объявление, где комендатура приглашала на работу разбирать завалы, ремонтировать дороги. Это было в  начале августа, а 5 августа отец пошёл устраиваться на работу. И не вернулся домой. Пропал. Исчез. Мама ходила в комендатуру, но там его не видели, ничего о нём не знают.


21 октября 2012 года, воскресенье. Псков.
 Галина  Голдованская

"Жизнь под оккупацией" тема огромная и, не сомневаюсь, придет время о ней говорить.

Школьный учебник времен оккупации, по которому училась Галина Ивановна.

Воспоминания. Продолжение